Книжные серии
Клуб Ракалий Джонатан Коу
Jonathan Coe

Клуб Ракалий

(перевод Сергей Ильин)

Очень-очень-очень хороший роман.
Лев Данилкин, "Афиша" 
 Эпоха семидесятых, Британия. Безвкусный английский фаст-фуд и уродливая школьная форма; комичные рок-музыканты и гнилые политики; припудренный лицемерием расизм и ощущение перемен – вот портрет того времени, ирреального, трагичного и немного нелепого. На эти годы пришлось взросление Бена и его друзей, героев нового романа современного английского классика Джонатана Коу. Не исключено, что будущие поколения будут представлять себе Англию конца двадцатого века именно по роману Джонатана Коу. Но Коу – отнюдь не документалист, он выдумщик и виртуоз сюжета. В новом романе, как и в «Доме сна», писатель плетет сложнейшее сюжетное кружево, распадающееся на множество нитей, которые в финале сплетутся в ясную, и четкую и абсолютно неожиданную картину. «Клуб ракалий» не заигрывает с читателем, в нем нет шаблонных ходов и банальностей, это большой роман в лучших традициях английской литературы, редкое удовольствие для настоящего читателя.

Пресса о книге

Очень-очень-очень хороший роман современного английского писателя.
Лев Данилкин, "Афиша" 
 
Без ностальгии, сентиментальности и назидательности, но с любовью Джонатан Коу рассказывает о поворотном моменте нашей эпохи. Его новый роман – это литература самой высокой пробы, но без намека на снобизм. «Клуб Ракалий» – книга, которую перечитываешь, которую бережешь и которую рекомендуешь друзьям.
Уильям Сатклифф
 
Коу пишет об ушедшем времени с такой точностью и яркостью, что я подозреваю, уж не был ли вмонтирован в его школьный ранец диктофон, который фиксировал все тончайшие детали нашего недавнего бытия. Этот интеллектуальный роман читаешь запоем, забыв обо всем.
The Guardian
 
Как и «Дом сна», новый роман Коу предельно серьезен и смертельно остроумен. Вы будете смеяться, вы будете плакать, вы будете думать и вы надолго запомните эту книгу. И вы ее точно полюбите – навсегда.
Daily Mirror

Отрывок из книги

   По средам, после полудня, урок английской литературы был спаренный, и вел его валлиец по имени мистер Флетчер, глотавший слова, так что понять его можно было с немалым трудом. Говорил он с сильным акцентом и состоял у учеников на подозрении в алкоголизме. Большинство мальчиков мистера Флетчера побаивалось, поскольку, выходя из себя, он начинал орать, а из себя он выходил на каждом уроке, иногда по два, а то и по три или четыре раза. Единственным, кто, похоже, нисколько его не страшился, был Гардинг. С другой стороны, все - и в особенности Бен - давно уж терялись в догадках насчет того, что вообще может напугать Гардинга.
   Сдвоенные уроки - штука особенная. Когда после первых сорока минут бьет колокол, тебе остается только сидеть, где сидел, как будто ты ничего и не слышал. Чаще всего учитель продолжает говорить, словно подчеркивая, что ничего не произошло, минула половина срока, вот и все, однако удержать внимание мальчиков на те несколько минут, в которые коридоры за дверью наполняются гулом от ударов сотен юных ног, перебегающих из одних классов в другие, бывает сложно. Но понемногу стук шагов и хлопки дверей стихают, вновь воцаряется тишина, и тебе уже нечем извинить себя за то, что ты не слушаешь ввергающие в дурноту спады и подъемы укачливого, монотонного голоса мистера Флетчера.
   - Шедевр, Спинкс, истинный шедевр, - говорил он в спины трех возвращающихся по местам мальчиков.
   Сарказм, нимало не смягченный шутливостью или игривостью интонации, был закоснелой особенностью умственного склада Флетчера, как и большинства пожилых преподавателей «Кинг-Уильямс».
   - Когда Голливуд приступит к неизбежной экранизации «Над пропастью во ржи», вам несомненно предложат роль Холдена Колфилда. Вы годитесь для нее в совершенстве, даже бирмингемский акцент ваш в дело пойдет. Питеру Фонда останется только локти кусать. Ну хорошо, - он повысил голос, дабы приглушить взрыв смеха, которого, впрочем, не последовало, - кто следующий? Тракаллей, Гардинг, Андертон, Чейз. Звучит, как название юридической конторы. Стряпчие и комиссары по приведению к присяге. Что вы имеете нам предложить?
   Трое из названных встали (Гардинг несколько минут назад отпросился в уборную и должен был сию минуту вернуться); Филип Чейз, неофициальный их представитель, объявил:
   - Мы покажем сцену суда из «Убить пересмешника», сэр. Инсценировка сделана нами с Тракаллеем.
   - Мной, Чейз. Мной и Тракалеем.
   - Да, сэр. Я играю Аттикуса Финча, ответчика.
   - Адвоката ответчика, а не ответчика.
   - Да. Простите, сэр. Андертон исполняет роль мистера Гилмера, э-э… обвинителя. Тракаллей сыграет судью Тейлора, а Гардинг…
   В это мгновение дверь класса распахнулась, и в него вступил Гардинг, немедля вызвавший взрыв упоенного хохота.
   - …Гардинг играет Тома Робинсона, сэр.
   Пояснение было излишним, поскольку грим Гардинга говорил сам за себя. Лицо его стало более или менее неузнаваемым под гротескным слоем темно-синих чернил. Должно быть, уходя в уборную, он спрятал пузырек с ними в карман. Эффекта Гардинг достиг поразительного - не в малой мере благодаря оставленным им вокруг глаз кружкам прозрачной белизны, а также тому, что нос он почему-то чернилами мазать не стал и теперь тот нелепо выделялся на лице Гардинга подобием маленького белого знака препинания.
   Одноклассники его впали в неистовство. Дискантовый хохот порхал над классом, отражаясь рикошетом от стен, обращая его в птичий двор в час кормежки, а через тридцать, примерно, оглушающих секунд хохот этот сменился чем-то вроде шквала пулеметного огня - двадцать два мальчика в буйстве обезумелого одобрения захлопали крышками парт. Флетчер, не улыбаясь, ждал окончания шума, терпение его лопнуло лишь когда Гардинг, отбросив напускную невозмутимость, оседлал волну всеобщего восторга и начал расхаживать взад-вперед вдоль классной доски, хлопая себя по ляжкам растопыренными ладонями - изображая не столько Эла Джолсона, сколько участников еженедельных телеконцертов «Черные и белые исполнители негритянской музыки». Тут уж учитель поднялся на ноги и повелительно хлопнул по столу:
    - Тишина!
   Несколько позже, посовещавшись на автобусной остановке, Чейз, Тракаллей и Андертон сошлись на том, что затея их друга была, веоятно, наиглупейшей и сиглашаться на подобную эскападу Гардинга им не следовало. Шуточка вышла боком им всем - теперь каждый из них должен был накатать по двенадцать страниц на тему «расовые стереотипы», каковые страницы надлежало завтра в девять утра засунуть в флетчеров почтовый ящик. Для Бенжамена, известного тем, что он до сей поры ни единого наказания не получил, это было особым унижением. Что до самого Гардинга, ему, как того и следовало ожидать, придется по окончании субботних уроков проторчать несколько часов в школе. Сейчас он дожидался в кругу почитателей автобуса на противоположной остановке (Гардинг жил на севере Бирмингема, в Саттон-Колдфилд), - лицо его еще сохраняло след пережитого приключения –призрачный оттенок океанской синевы. По меньшей мере половину его свиты, отметил Бенжамен, составляли девочкик. Женская школа «Кинг-Уильямса» стояла на одной территории с мужским ее эквивалентом , и хотя официальных контактов между ними почти не существовало - во всяком случае, до шестого класса, - в автобусах, развозивших школьников и школьниц по домам , неизбежно складывались отчасти нервические, увлекательные, запанибратские отношения, так что Гардинг давно уже не испытывал недостатка в воздыхательницах. Сейчас он выглядел победительно непокорным, купавшимся в лучах своей все разраставшейся дурной славы.
    Бенжамен и его друзья завидовали Гардингу дико. Девочки из автобусной очереди, в которой стояли они, разговаривали только между собой, - быть может, и бросая время от времени насмешливые взгляды в их сторону, но в остальном оставаясь безразличными до враждебности. Лоис, разумеется, и в голову не приходило заговаривать с братом - даже при том, что разделяло их всего несколько футов. Требовательная любовь, отличавшая их домашние отношения, в присутствии школьных друзей скукоживалась до размеров неказистой стеснительности. Уже и в прозвище «Ракалии», закрепившемся за ними, когда кому-то стукнуло в голову что имена их можно произносить как «Бент Ракалия» и «Лист Ракалия», хорошего было мало. Еще пуще усугубляло их положение то, что Бену до сих пор приходилось носить школьную форму, между тем как шестиклассница Лоис, состоявшая в более либеральной женской школе могла одеваться как ей заблагорассудится. (Сегодня на Лоис было длинное, синее, с плотным белым меховым воротником пальто из хлопчатобумажной ткани поверх рубчатого акрилового свитера с высоким воротом и расклешенных, хлопчатобумажных же брючек с вышивкой.) Непонятно почему, но это создавало еще один, и самый прочный, барьер между ними, так что о нормальном общении, пока они не окажутся в угому недоступном никому другому уединении семейной гостиной, и речи идти не могло.
    - А вам, ребятки, придется нынче вечером попотеть, верно? - произнес за их спинами сочный, сломавшийся раньше времени голос.
   Обернувшись, они увидели давнего своего врага, Калпеппера, капитана младшей сборной по регби, капитана младшей сборной по крикету, будущего чемпиона и давнего предмета их укромных насмешек. Как и всегда, учебники его и спортивное снаряжение былинапиханы в одну большую сумку, из которой торчала, точно преждевременно напрягшийся пенис, ручка ракетки для сквоша.
    - По двенадцать страниц на брата, не так ли? До ночи прокукуете.
    - Отвали, Калпеппер, - сказал Андертон.
    - О-о, - в насмешливом восхищении задохнулся тот. - Весьма острó. На редкость находчивый ответ.
    - И вообще, это была всего-навсего шутка, - заметил Бен. И прибавил: - Ты и сам хохотал заодно со всеми.
    - Кроме себя, вам винить некого, - изрек Калпеппер, протирая стекла своих массивных, в роговой оправе очков и тем самым обнаруживая, ко всеобщему изумлению, что даже носовые платки его украшены нашивками с именем. - Флетчер - старый олух, либеральный до опупения. И изображать ниггера он никому никогда не позволит.
    - Плохое слово, - сказал Чейз. - И тебе это известно.
   - Какое - «ниггер»? - уточнил Калпеппер, наслаждаясь произведенным этим словечком эффектом . - Это почему же? Оно и в книге есть. Сам Харпер Ли его использует.
   - У него оно используется совсем иначе, ты сам знаешь.
  - Да ладно тебе. Негритос, черномазый, - и поскольку провокация не удалась, Калпеппер добавил: - Дерьмовая, кстати, книжка-то. Не понимаю, зачем нам ее вообще было читать. Не верю я в ней ни единому слову. Сплошная пропаганда.
   - Ни ты, ни мнения твои никому не интересны, - отрезал Андертон, и в подтверждение сказанного вся троица отвернулась от Калпеппера и стеснилась еще плотнее.
   Разговор, как обычно, перешел на музыку. Андертон, в последнее время тративший все карманные деньги на пластинки, только что купил пластинку «На мели» группы «Рокси Мьюзик». И пытался теперь навязать ее Чейзу, уверяя, что любимые Филипом альбомы задрипанного «Генезиса» и в подметки ей не годятся. Бенжамен слушал их вполуха. Обе группы оставляли его равнодушным, как и кассета Эрика Клэптона, которую родители подарили ему на день рождения. Рок-музыку он перерос, нужно искать что-то другое… А кроме того, на автобусной остановке по другую сторону улицы происходило нечто, весьма и весьма отвлекавшее его внимание. Теперь Гардинг, похоже, разговаривал - невероятно, но факт: действительно разговаривал - с Сисили Бойд, стройной богиней, возглавлявшей младшую группу Театрального общества женской школы. Ну что же это такое, в самом-то деле? О ее неприступности ходят легенды, и вот, пожалуйста, она стоит, округлив глаза, приоткрыв рот, и слушает Гардинга, в красках описывающего ключевые исторические моменты учиненного им безобразия. А следом изумленный и зачарованный Бен увидел нечто и вовсе непостижимое, - она лизнула палец и провела им по щеке Гардинга, пытаясь стереть чернильный след.
    - Вы только гляньте, - сказал Бен,подтолкнув друзей локтями.
    Музыкальные препирательства были мигом забыты.
   - Черт подери…
   - О дьявол…
   Даже Андертон, обладавший более доскональными , нежели упрочих, познаниями о сексе, лишился слов, глядя, как Гардинг с небрежностью срывает именно этот куш. Что им оставалось делать? - только таращиться в изумлении - вплоть до появления 62-го автобуса, на второй ярус которого они, то и дело оглядываясь в мечтательной тоске, и взобрались.
   - Да уж, наглости ему не занимать, - высказался Чейз, когда автобус пришел в раскачливое движение и наполнился гомоном школьной болтовни. - Идея-то была его. И что теперь: нам намылили шею а ему досталась вся слава?
   - Да и идея-то дерьмовая, - отозвался Андертон. - Я это с самого начала говорил. Вот никогда вы меня, люди, не слушаете. Есть только один человек, которому разрешили бы сыграть эту роль, - Ричардс.
    - Он же не из нашего класса.
    - Вот именно. Потому нам и не стоило в это ввязываться.
    Ричардс был единственным среди их одногодков чернокожим учеником: собственно, единственным на всю школу. Высокий, мускулистый, немного меланхоличный афро-караиб, он жил в пригороде Хэндсуорта и в «Кинг-Уильямс» был новичком, поступившим прямо в старший третий «Д». Кстати сказать, Ричардсом его один только Андертон и называл. Прочие девяносто пять одногодков Ричардса предпочитали прозвище «Дядя Том».
    - Мы столько времени угробили на репетиции, - пожаловался Чейз, - а он нам даже показать ничего не дал.
    - Такова жизнь.
   Автобус протиснулся сквозь потоки машин, идущих по Селли-Оук, и покатил по более свободной и зеленой Бристоль-Роуд-Саут. Первой, как раз перед Нортфилдом, была остановка Чейза, и когда он поднялся, чтобы сойти с автобуса, случилось нечто странное. Сидевшая за ними девочка - все они видели ее прежде несчетное множество раз и, однако же, едва замечали, - стала спускаться за Чейзом по лестнице, но перед тем, как скрыться из глаз, метнула взгляд, направленный, тут сомневаться не приходилось, на Бенжамена. Красноречивый такой взгляд, посланный искоса, украдкой, но и не сказать, чтобы скользнувший по нему мимолетом. Глаза девочки, выглядывавшие из-под непослушной темной челки, задержались на Бенжамене секунды на две-три, словно оценивая его, а затем полные губы ее сложились в очевидный намек на улыбку. Спустя пару лет Бенжамен назвал бы эту улыбку кокетливой. Сейчас же она просто ошеломила его, вызвав буйный всплеск самых разноречивых чувств, от которых он буквально прирос к месту. Прежде чем Бенжамен успел хоть как-то ответить на взгляд девочки, она исчезла.
   - Кто это? - спросил он.
   - Ее фамилия Ньюман, что-то в этом роде. Клэр Ньюман, по-моему. А что, понравилась?
   Бенжамен не ответил. Он лишь с любопытством смотрел в окно, вглядываясь в Чейза, который плелся за девочкой по Сент-Лоуренс-Роуд. Выступал Чейз с неестественной неторопливостью, быть может, потому, что стеснялся девочку обогнать. Трудно было вообразить в этот миг, что наступит время, когда они подружатся и даже станут - ненадолго и неудачно - мужем и женой.
   Девочку и вправду звали Клэр Ньюман, а еще у нее имелась старшая сестра, Мириам, работавшая машинисткой на лонгбриджской фабрике компании «Бритиш Лейланд».
   Вернувшись в тот день домой, Клэр обнаружила, что дом пуст, и открыла дверь спрятанным в стоявшей у заднего крыльца лейке ключом.Мать, отец, сестра - все были еще на работе. Клэр плюхнула на кухонный стол школьную сумку, вытащила из банки несколько сливочных крекеров, намазала их маслом и мясным паштетом. И, сложив крекеры на тарелку, поднялась наверх. Прежде чем войти в комнату сестры, она немного помедлила на площадке. Чудесные тишина и покой стояли в доме. Самая что ни на есть подходящая обстановка для совершения недоброго дела.
   Дневник свой Мириам держала под комодом - вместе с мужской рубашкой из лилового нейлона, предположительно обладавшей для нее некой никому другому не ведомой сентиментальной ценностью, и внушительным запасом противозачаточных таблеток. Клэр уже две недели как обнаружила этот клад и была теперь хорошо осведомлена о сестриной личной жизни, ставшей в последнее время до крайности увлекательной. Она потянулась за дневником, опустила тарелку на пол и уселась, скрестив ноги, с ней рядом. А затем, полная нетерпения, пролистала дневник до самой последней из исписанных страниц, одновременно слизывая с пальцев мясной паштет.
    Глаза Клэр пробежались по новейшей записи, и запись эта ее разочаровала. Выходит, никакого прогресса: нынешний amour Мириам застрял на стадии фантазий. Но хотя бы подробности стали более красочными.
 
20 ноября
Вчера вечером присутствовала в Юнион-Холл на очередном заседании правления Благотворительного фонда. Все те же люди (включая Вонючего Виктора). На этот раз мистер Андертон не председательствовал, а сидел напротив меня. Я, как всегда, вела протокол. Он все посматривал в мою сторону, как и прежде, и я отвечала на его взгляды. Яснее ясного было, о чем он думает, я только изумляюсь, что никто ничего не заметил. Он, по-моему, довольно старый, но такой привлекательный, я никак не могла сосредоточиться и, наверное, пропустила половину того, что там говорилось. Я правда, правда хочу, чтобы он лабе меня, и знаю, он тоже этого хочет. Большую часть прошлой ночи я только и думала, какими способами он мог бы меня табе, и что бы я при этом испытывала. Все могло бы случиться на фабрике. Там куча разных мест, те же душевые, в которых мужчины моются после смены. Я воображала, как он заводит меня туда, задирает мою юбку и лижет мою удзип, пока я не кончаю. Надо придумать, как поговорить с ним, как добиться, чтобы он меня поимел, не думаю, что это будет сложно, ведь он хочет этого так же сильно, как я, если не сильнее. Вряд ли я сама сделаю первый шаг, да оно и не важно. Все должно произойти поскорее, иначе я похудею от мыслей о нем.

Внизу хлопнула дверь кухни. Клэр сунула дневник назад, в укрытие, вскочила на ноги. Скорее всего, это мама вернулась с работы, из юридической конторы. И наверное, заглянула по дороге домой в магазин. Надо помочь ей разобрать покупки.


© Издательство «Фантом Пресс»
(495)787-34-63
(495)787-36-41
phantom@phantom-press.ru
 
Создание сайта - FastWeb.