Книжные серии
ПОКА НЕ ВЫПАЛ ДОЖДЬ / THE RAIN BEFORE IT FALLS Джонатан Коу
Jonathan Coe

ПОКА НЕ ВЫПАЛ ДОЖДЬ / THE RAIN BEFORE IT FALLS

(перевод Елена Полецкая)

   Новая книга «лучшего английского романиста наших дней», как назвал Джонатана Коу его коллега Ник Хорнби, рассказывает сложную и запутанную историю. В скрытом от людских глаз особняке умирает Розамонд, прожившая долгую и полную тайн жизни. Наследникам она оставляет коллекцию старых фотокарточек и несколько магнитофонных кассет – свою историю. Слепая девочка, растворившаяся во времени, ее странная мать и необузданная бабушка – Розамонд рассказывает о том, как их жизни переплелись с ее собственной, пытается в последние свои часы разгадать тайну их желаний и побуждений. «Пока не выпал дождь» – роман-размышление о прошлом, из которого мы ткем свое настоящее, книга о вечном и сиюминутном. Новая книга Джонатана Коу – чувственная, напряженная и негромкая проза, в которой все сплошь полутени и полутона.

Пресса о книге

    Если бы на обложке не было напечатано имя автора – Джонатан Коу – вы вряд ли бы предположили, что «Пока не выпал дождь» написал этот мастер остросюжетной, социальной и сатирической прозы, тяготеющий к монументальным литературным полотнам. И тем не менее, после фантасмагорического «Дома сна», сатирического «Какое надувательство!» и монументальной дилогии «Круг замкнулся» («Фантом Пресс» на русском языке выпустил первую часть «Клуб ракалий», вторая часть готовится к выходу в конце 2008 года) Джонатан Коу написал камерный, прозрачный и очень эмоциональный роман, в котором он не обличает, не смеется, не рисует странных героев, а рассказывает драматичную историю. Но Коу не был бы Коу, если бы ограничился простым и прямолинейным сюжетом. В этом плане его новый роман вполне традиционен для Джонатана Коу – он с двойным, а то и с тройным дном, и в его книге снова все не так, как кажется на первый взгляд.
    Как рассказывает писатель, свой последний роман он задумал уже давно, около десяти лет назад. «Как-то раз, году в 1987 или 1988-м на одном семейном празднике я увидел девочку. Ей было лет семь, голубоглазая блондинка. И слепая. Она выглядела совершенно потерянной среди веселых гостей, и похоже, никто толком не знал, кто она и откуда здесь взялась. Она была чужая. Ее образ врезался мне в память, и в какой-то момент я понял, что хочу написать историю об этой загадочной девочке, которая одновременно и среди нас, и где-то далеко, отдельно от нас. Я хотел написать историю о том, кто она, откуда взялась и что ее ждет.» По словам Коу, это стал одной из двух сюжетных идей, легших в основу нового романа. Другая идея уходит своими корнями в еще более далекое прошлое и тоже связана с его непосредственным впечатлением. «Я помню дом, большой дом в глухом уголке Шропшира, где жили мои дядя с тетей. Иногда я навещал их вместе с бабушкой и дедушкой. Дом был старый, построенный никак не меньше ста пятидесяти лет назад, и мне он казался очень таинственным и романтичным, и страшно интриговал меня, совсем еще маленького мальчика. Таким он и остался и в моей памяти, и в моем воображении. И мне всегда хотелось написать историю, а может, несколько историй, связанных с этим домом. И в романе «Пока не выпал дождь» я выписал именно тот дом из моего детства. Но впервые дом стал центром моей истории еще в 1989 году, когда я написал рассказ «Плющ и все остальное» (опубликован издательством «Пингвин» в сборнике, в 2005 году), помимо дома я вывел и свою тетю Иви (Ivy – плющ, англ.). Позже, оглядываясь назад, я составил генеалогическое древо моей тетки. Так появился Розамонд – одна из героинь романа, а также Беатрис, Теа и та самая слепая девочка Имоджен. Так что этот роман я писал много лет.»
   Несмотря на то, что роман писался так долго (а может, именно благодаря этому), структура у него очень интересная, даже новаторская, что не замедлили отметить все литературные критики, когда книга вышла. Большинство из них связали такую необычную структуру с тем, что в это время Коу работал над биографией писателя Б. Джонсона, которая вышла в 2004 году. Коу согласен, что влияние Джонсона на него было неизбежным, но указывает и на другие источники вдохновения. «Лет пять назад я прочел «Обещание» Фридриха Дюрренматта, и меня очень захватило совершенство формы этого романа – основной рассказ очень красиво был упрятан в побочные истории, которые совершенно не мешали главному сюжету. Мне очень понравилась идея линейного рассказа, который отдается эхом, которое в свою очередь резонирует с рассказом. И в романе я постарался развить и усложнить эту структуру. Я хотел соединить сложное и простое.» И Коу это полностью удалось – линейная и очень простая внешне история Розамонд сопровождается эхом историй, связанных с ней людей, и именно это эхо становится причиной поворотов в судьбе Розамонд, которая на самом деле, вовсе не проста и однозначна. Трагедия Розамонд состоит не потерях, которые сопровождают ее жизнь, а в неосуществленности того, что является ее сутью, в сильнейшем материнском инстинкте, который был дарован природой человеку, той же природой обреченному на одиночество.
    Коу написал прозрачный, невесомый, очень камерный роман, так непохожий на другие его знаменитые романы. Но по его словам, он не планирует таким же следующую книгу, работа над которой в самом разгаре. «Я думаю, что у меня снова получится очень объемный роман, в нем я сосредоточен на проблеме отцов и сыновей, а не матерей и дочерей». Джонатан Коу – очень экологичный писатель, он так внимательно и глубоко исследует мир вокруг себя, что кажется, что без потерь не обойтись, но мир остается в неприкосновенности. Коу не желает менять его, не хочет разрушать то, что рано или поздно разрушится и без его вмешательства.

Отрывок из книги

    А теперь, Имоджин, карточка номер пять. Зима. Детская площадка в парке Роу-Хит, в Борнвилле, пригороде Бирмингема. Первые морозные месяцы 1945-го.

   Признаться,я не ожидала, что мне будет тяжело смотреть на этот снимок. Он сделан моим отцом простейшей не раздвижной фотокамерой воскресным днем. Пруд в центре парка замерз, и десятки людей катаются на коньках. На переднем плане две фигуры в толстых спортивных куртках и вязаных шапочках – это я, одиннадцатилетняя, и Беатрикс, четырнадцатилетняя. Беатрикс держит в левой руке поводок, который надет на Бонапарта; пес сидит у ее ног, готовый в любой момент сорваться с места. Мы смотрим прямо в объектив, улыбаемся – широко, весело, ни сном, ни духом не ведая о грядущей катастрофе.

   Мой отец умел снимать, и композиция этой фотографии тщательно продумана. На снимке явственно проступают три разных слоя, если можно так выразиться; я опишу их тебе один за другим. Прежде всего, в самой глубине под белым снежным небом угадываются очертания павильона. В юности это здание для меня много значило:там устраивались танцы – летом на террасе, если погода благоприятствовала, – и это страшноватое, но захватывающее событие было главным и чуть ли не единственным моим развлечением в компании ровесников; общительностью я никогдане могла похвастать. Павильон был элегантно черно-белым, с застекленными дверьми, которые оканчивались арочными навершиями. Три из этих дверей видны на снимке; прочие заслонены деревьями, как и находившийся рядом с павильоном фургон, в котором торговали горячим шоколадом в стаканчиках, и две небольшие одинаковые эстрады для оркестрантов,стоявшие на газоне под террасой. Жаль, что они пропали за деревьями. На снежном фоне они смотрелись бы празднично и даже эксцентрично.

   Перед павильоном, с обеих сторон, – два ряда мощных величественных каштанов, по четыре дерева в каждом ряду. Толстые ветви так крепко переплелись, что создается впечатление, будто деревьев всего два, два массивных купола,сложенные не из дерева, но из кости; она нависают над прудом, словно здоровенные тучные стражники, суровые и молчаливые. Обычно каштаны отражались на серебристой поверхности пруда, и их отражения внушали не меньшее уважение, чем они сами, но сейчас пруд покрыт льдом. Лед неровный, щербатый, сверкающий белизной там, где на него не падают серые тени, а из редких трещин не пробиваются хилые водоросли. Второй слой фотографии – это люди, катающиеся на коньках. Некоторые из них сняты в движении – размытое пятно, мелькнувшее перед камерой; другие застигнуты в нелепых угловатых позах – руки, раскинутые в попытке сохранить равновесие, непомерно высоко задранные колени. Какой-то мужчина, сунув левую руку глубоко в карман, правой, вытянув палец, указывает на лед, словно он только что заметил нечто зловещее под его поверхностью. Две девушки просто стоят на льду и болтают, и похоже, в них вот-вот врежется мальчик-подросток. На мальчике короткие брюки, что кажется довольно странным в такой мороз. В этих людях есть что-то волнующее и печальное: фотограф заставил их неестественно замереть, когда на самом деле они поглощены динамичным и веселым делом – катаньем на коньках. С тем же чувством мы смотрим на фигуры,забальзамированные расплавленной лавой Помпей в момент финальной битвы со смертью… До чего же мрачное направление приняли мои мысли с некоторых пор!..Большинство мужчин в кепках – и эта деталь помогает датировать снимок – а также в брюках особого покроя, модного в то время: невероятно широкий пояс доходит чуть ли не середины груди. Наверное, на современный взгляд это дико смешно.Брюки видны, потому что многие катаются без пальто, и это напоминает мне, что,пусть пруд и замерз, но день выдался солнечным. Мы с Беатрикс были, пожалуй,слишком тепло одеты. Вероятно, вскоре началась оттепель. Зима 1944-1945 годов была особенно тяжелой. Обязательное затемнение уже отменили, но на смену ему пришло то, что называли «потемками». И не только погода была мерзкой – помню,как много дней подряд стоял необычайно густой и вонючий туман, который в сумерках сгущался еще сильнее, так что тусклый свет уличных фонарей едва пробивал эту жижу, – но и вести из-за границы удручали. Немцы начали мощное контрнаступление против Первой американской армии, и наши надежды на завершение войны к Рождеству рассыпались прахом. Хотя я не очень вникала во все эти дела(я была погружена в себя; смысл событий, разворачивавшихся в большом мире, был мне понятен, но любопытства не вызывал; думаю, с тех пор я мало изменилась), но разочарование и уныние моих родителей, видимо, передалось и мне. Смутно припоминаю разговоры за ужином и даже не сами разговоры, но настроение, которое они порождали во мне и во всем доме. В то воскресное утро из Шропшира приехал и Айви и Беатрикс. Для меня это была долгожданная радость. Мы с Беатрикс состояли в переписке, обменивались письмами каждые неделю, но виделись нечасто. К сожалению, ее писем у меня больше нет, и понятия не имею, хранила ли она мои.Впрочем, кто знает, как она расценивала мои послания. Не удивлюсь, если она находила их чересчур ребяческими. Ее письма пестрели куда более взрослыми заботами: одежда, косметика, мальчики – всем тем, что меня совершенно не увлекало.(И сейчас не увлекает, хочу заметить.) Тем не менее, я берегла ее письма, как сказочное сокровище, потому что их написала она,а все, чем интересовалась Беатрикс – даже столь невыразимо скучные предметы –носило отпечаток волшебства и счастья. Да я была просто на седьмом небе, оттого что она соблаговолила вступить со мной в эпистолярное общение: вздумай она переписывать страницы из телефонного справочника, я бы все равно хватала ее письма, стоило им через щель почтового ящика упасть на коврик в нашей прихожей,и проглатывала бы их с тем же восторгом и замиранием сердца. Однако встречи с ней были редким удовольствием. В том году мы даже не ездили в «Мызу» на Рождество, но Айви внезапно решила наведаться в Бирмингем (причем она сама вела машину, что для женщины в те времена считалось чуть ли не подвигом), чтобы повидаться с сестрой (моей мамой). С собой она взяла Беатрикс, таким образом мыи провели вместе полдня. Замерзший пруд в Роу-Хит расширил программу праздника:после обеда мы отправились на каток.

    Итак,Айви с мамой остались попивать чаек и перемывать косточки родне, а папа повел нас в парк, который находился в десяти минутах ходьбы от нашего дома. Тротуары поблескивали льдом, Бонапарт часто дышал и рвался с поводка. Сперва Айви не хотела отпускать с нами пса. Она бы, конечно, предпочла, чтобы тот провалялся до вечера у нее на коленях. Но Беатрикс взмолилась, и мать, послепродолжительного сопротивления, сдалась. Думаю, это было впервые, когда Беатрикс позволили вывести пуделя на прогулку.

    Ох, яже еще не описала первый слой фотографии! То есть, Беатрикс и меня саму на переднем плане. Что ж, мы стоим вплотную друг к другу, крепко взявшись за руки.Разница в росте весьма ощутима: я стою слева, и моя макушка едва достигает ее плеча. Я слегка наклонила голову набок, но на плечо Беатрикс голову не положила. Мою позу можно назвать кокетливой, глаза флиртуют с камерой,заигрывают с моим отцом, но в совершенно детской и безыскусной манере. Беатрикс же смотрит прямо в объектив и улыбается непосредственно ему, улыбается сознанием дела – то есть, по-взрослому и немного… хм, вызывающе, так мне теперь видится. Она словно бросает вызов фотоаппарату, желая добиться от него какого-нибудь отклика. А может быть, вызов адресован моему отцу. Но каков бы ни был объект, разница между нами – в зрелости характере – столь же очевидна, как и разница в росте. И все же, Беатрикс на этой фотографии еще ребенок, нельзя об этом забывать. То, что случилось почти сразу после позирования перед камерой, случилось с ребенком. Взрослому это происшествие показалось бы забавным, или по крайней мере отчасти забавным. Для Беатрикс оно стало настоящей трагедией.

    О том,что воспоследовало, лучше рассказать очень коротко: ведь все произошло в мгновение ока. Беатрикс решила, что Бонапарту пора как следует поразмяться. Она спустила придурошного пса с поводка, ожидая, что он, как обычно, приметсябессмысленно носиться кругами.

    На сейраз, однако, Бонапарт выбрал совсем иной путь. Не колеблясь, он рванул вглубь парка, рванул со всех ног и строго по прямой, не отклоняясь ни вправо, ни влево и словно ничего не замечая вокруг. Не прошло и минуты, как он взбежал на склон,где росли двумя рядами каштаны. Что творилось в его маленьких собачьих мозгах,я и вообразить не могу. Мы наблюдали за ним, все трое, сначала улыбаясь,наслаждаясь зрелищем – буйством высвободившейся энергии. Из-под лап Бонапарта веером летел снег. А потом, вдруг, до нас дошло: он не собирается тормозить и поворачивать обратно. Пес продолжал бежать; вот он уже мелькает между деревьев,почти скрываясь из вида. Даже на таком расстоянии было заметно, как он счастлив, как бодр и силен, и это обстоятельство помешало нам вовремя сообразить: с псом творится что-то неладное. Повинуясь некоему странному порыву, он несся во всю прыть, не сбавляя скорости. Он ни за кем не гнался. Онне пытался удрать. И не стремился найти дорогу обратно, к своей любимой Айви.Его помыслы – если у собаки могут быть помыслы, особенно у такой глупой, как Бонапарт, – были целиком сосредоточены на далеком горизонте. Исполнившись железной решимости, он не собирался останавливаться, пока не достигнет заветной черты.

    Когда пес стал почти неразличим, Беатрикс, вздрогнув, пришла в движение. С пронзительным криком «Бони! Бони!» она бросилась в погоню. Сейчас, когда я рассказываю об этом, ситуация выглядит совершенно комичной, но тогда нам было не до смеха. Отец, увешанный коньками, – их нам было так и не суждено пустить вход, – побежал следом за Беатрикс и вскоре перегнал ее, я замыкала цепочку. Мы все громко звали Бонапарта, на нас с любопытством оборачивались. Но двигались мы слишком медленно: пес уже выскочил за пределы парка, перебежал дорогу,нырнул в дыру в заборе и теперь, не переставая радостно тявкать, пересекал игровое поле, принадлежавшее фабрике «Кэдбери». Нам же пришлось искать вход наэто поле, оказавшийся метрах в двадцати от шоссе, и когда мы наконец нашли ворота, пудель исчез.

    – Где он? – просипел отец, согнувшись, уперев руки в бедра и тяжело дыша. – Где он, черт побери?

    К этому моменту Беатрикс уже выла, это был настоящий вой, от которого кровь стынет в жилах; тут и я потеряла голову – к тому же, на моих коленках горели ссадины после падения на асфальтированном шоссе. В результате моему отцу пришлось иметь дело с двумя рыдающими детьми, не считая пуделя, в которого определенно вселился демон, с чей помощью пес сумел раствориться в воздухе.

   Уф. Что еще рассказать о том дне? Час с лишним мы обыскивали прилегающие улицы; начало смеркаться, а с наступлением темноты похолодало. Мы звали пса, пока не охрипли.И все это время мы задавали себе один и тот же вопрос – во всяком случае, я задавала – почему? Почему этот глупый пудель удрал, почему пустился в бега да еще с таким воодушевлением и целеустремленностью? Это не укладывалось в голове, озадачивало и повергало в печаль.

   Когда стало ясно, что дальнейшие поиски бессмысленны, мы в тоске потащились домой –медленно, удрученно. Сообщили новость Айви, та отреагировала многоступенчато:  сначала молчание, затем недоверчивые возгласы, всплеск раздражения, крик,истерика и под конец судорожный приступ прагматизма – Айви, Беатрикс и мой отец погрузились в машину и поехали в ближайший полицейский участок, где заявили опропаже пса, оставив его приметы. Напрасные хлопоты, конечно, но отсутствовали они довольно долго и вернулись уже в полной темноте, часов в восемь вечера.Айви с Беатрикс сразу же отправились в Шропшир: без собаки, подавленные и по-прежнему не в состоянии поверить в случившееся. Бог весть, о чем они говорили по пути. Скорее всего, ни о чем. Беатрикс наверняка плакала непереставая.

    Потом мы долго не виделись. И очередного письма от Беатрикс тоже пришлось дожидаться.А когда я получила письмо, в нем не было ни слова ни о скандальном происшествии, ни о Бонапарте. Пудель так и не нашелся. Однажды, когда мы с мамой, взявшись за руки, шагали по Борнвиллю, направляясь к дантисту, я заметила прохожего с собакой. Пес был один в один Бонапарт. Я сказала об этом маме, и она со мной согласилась. Мы остановились, обернулись и воззрились на прохожего; он тоже обернулся, глядя на нас недоуменно и слегка рассерженно. Но подступиться к нему мы не осмелились.

    Воткакие воспоминания навеял мне этот снимок. Сдается, образы, сохраненные в нашейпамяти, те, что мы носим в голове, могут быть куда более яркими и живыми, чемвсе то, что способна запечатлеть фотокамера. Если я сейчас отложу в сторонуэтот снимок и закрою глаза, я увижу не тьму, но Беатрикс, какой я ее запомнилав тот момент, когда до начала погони за псом оставались считанные секунды: еесилуэт на фоне зимнего неба, ее беззащитная фигурка, черная на белом,неподвижная меж двух рядов каштановых деревьев; Беатрикс стоит спиной ко мне,всматриваясь вдаль, взгляд ее прикован к горизонту, к той черте, за которойвот-вот исчезнет бестолковый капризный пес. Силуэт – то есть, всего лишьочертания человеческой фигуры, – но для меня он столь же выразителен, как еслибы я смотрела Беатрикс в лицо: по напряженной застывшей позе я угадываю ееотчаяние, ужасное чувство утраты, страх при мысли о том, что ее ждет повозвращении к матери. Она стояла там как вкопанная, стояла, как мне показалось,очень долго – парализованная происходящим. Это длилось всего несколько секунд,но как же отчетливо я вижу ее. Этот образ выжжен в моей памяти. С тех пор он никудане исчезал, и теперь я могу быть уверена, что уже никогда не исчезнет.


© Издательство «Фантом Пресс»
(495)787-34-63
(495)787-36-41
phantom@phantom-press.ru
 
Создание сайта - FastWeb.