Книжные серии
ЗАБЫТЫЙ ВАЛЬС ЭНН ЭНРАЙТ
ANNE ENRIGHT

ЗАБЫТЫЙ ВАЛЬС
THE FORGOTTEN WALTZ
(перевод Любовь Сумм)

Новый роман одной из самых интересных британских писательниц Энн Энрайт – о любви и страсти, о заблуждениях и желаниях, о том, как можно тоска по сильным чувствам может обернуться усталостью от жизни. Критики окрестили этот роман современной «Госпожой Бовари», и это сравнение вовсе не чрезмерное, потому что «Забытый вальс» – столь же красивый, умный и философский роман о браке и  адюльтере.  Энн Энрайт пишет о  драме повседневности, об изменчивости связей между людьми, о чужих взглядах, которые заставляют ежиться. Эмоциональный, ироничный и блестяще написанный новый роман лауреата премии «Букер» 2007 года. Сама писательница характеризует свои книги как «интеллектуальный вариацией сентиментального голливудского кино».  Тихие улицы, замерший мир, лишь беззвучно падает снег. Она сидит в   гостиничном номере и размышляет о своей жизни. Было ли в ней счастье или лишь его имитация? И не является ли ее жизнь, забытым вальсом, который случился лишь однажды. Она ждет, что появится человек, который разобьет оболочку обыденности и мир заиграет красками и звуками…

Пресса о книге

Красивый, лиричный, умный роман-портрет женщины, живущей в сумерках современных отношений.  Sunday Express

 Простой рассказ о любви и измене. Энн  Энрайт грациозно скользит между иронией и серьезностью, красота и сила ее книги – в умении столкнуть правду с ложью, заставить их выяснять, кто сильнее. Теплый и жесткий роман Энрайт может стать любимой книгой для многих женщин и их мужчин.  Psychologies

 Энн Энрайт берет банальную тему адюльтера и доводит ее до высот греческой трагедии. Где заканчивается интрижка и начинается любовь? Когда сочувствие перетекает в жалость? Почему ревность волнует сильнее, чем нежность? Блестящий роман одной из лучших ирландских писательниц. Mail on Sunday

 Если бы Энн Энрайт родилась двести лет назад, и не в Ирландии, а во Франции, ее наверняка бы звали Гюстав Флобер. The Independent


Отрывок из книги

Там будет мир в долине[1] 

 Я повстречалась с ним в саду возле дома моей сестры в Эннискерри. То есть там я впервые увидела его. Ничего рокового, хотя для антуража можно добавить панораму и августовский свет. Итак, Шон – в глубине сада, вечереет, свет понемногу угасает. Примерно половина шестого. Лето, воскресенье, графство Уиклоу, половина шестого вечера, я впервые вижу Шона. Вон там, где расплывается в сумраке дальняя оконечность сада. Он вот-вот повернется, но пока еще сам этого не знает. Он любуется пейзажем, я любуюсь Шоном. Солнце висит низко, красиво. Он стоит там, где холм начинает отлого спускаться к берегу, свет бьет Шону в спину, тот самый час дня, когда все краски проступают отчетливее.

Время действия: несколько лет тому назад. Сестра только что переехала в новый дом, празднуется новоселье или, во всяком случае, – первая вечеринка после переезда. Поселившись здесь, они первым делом снесли деревянный забор, чтобы открыть вид на море, и теперь, когда смотришь на их дом сзади, кажется, будто он торчит среди новеньких домов, словно кривой зуб, открытый восточным ветрам и любопытным коровам. Декорации установлены, сцена готова – для этого раннего вечера, для счастья.

На вечеринку пригласили новых соседей, старых друзей и меня. Выставили несколько ящиков вина, разожгли жаровню для барбекю – она значилась в списке пожеланий к свадьбе, но в итоге молодые купили жаровню сами. Теперь она стояла в патио, зеленая штуковина с крышкой на шарнирах, и мой зять Шэй – кажется, он даже надел фартук – грозно размахивал деревянными щипцами над бараньими стейками и куриными ножками, свободной рукой щегольски, одним щелчком, открывая банки пива.

Фиона рассчитывала на мою помощь – я же не кто-нибудь, а сестра. Проходя мимо со стопкой тарелок, она сердито покосилась на меня. Потом все-таки признала во мне гостью и предложила шардонне.

– Да, – ответила я. – Спасибо. С удовольствием.

И мы поболтали, как взрослые женщины. Бокал она мне налила размером с бассейн.

Слезы на глазах, когда я представляю себе эти картины. Год, видимо, 2002-й. Три недели, как я вернулась из Австралии и набросилась – прямо-таки набросилась – на шардонне. Моей племяннице Меган, вероятно, четыре года, племяннику – без малого два. Дивные и нелепые создания таращились на меня, будто на клоуна. К ним тоже пришли гости. Не сосчитать, сколько детишек носилось по двору. Я подозреваю, их непрерывно клонировали в гостевом туалете. Входит в туалет мамаша с карапузом, а выходит уже с двумя.

Я сидела под стеклянной стеной, отделявшей кухню от сада, – в самом деле прекрасный дом – и присматривалась, как живет моя сестра. Мамы суетились возле накрытого для детей стола, а отцы тем временем на свободе прихлебывали спиртное и поглядывали вверх, будто ждали дождя. Мы перекинулись парой слов с женщиной, сидевшей перед тарелкой шоколадных «Рисовых хрустиков». Она рассеянно потребляла сладости, украшенные зефирками. Собралась закинуть в рот зефиринку и вдруг содрогнулась в изумлении:

– О-о! Розовая! – выдохнула она.

Не знаю, чего я дожидалась. Мой Конор то ли отвозил кого-то, то ли за кем-то заезжал – не помню, почему он так долго не возвращался. Он всегда садился за руль, а я могла позволить себе выпить, спасибо ему за это. Теперь мне приходится водить самой. Хотя и тут есть свои плюсы, надо признаться.

И не знаю, почему мне так запомнились шоколадные хрустики, но в тот момент восклицание «О-о! Розовая!» показалось уморительнейшей шуткой, и мы обе прямо-таки изошли смехом. Соседка моей сестры (я не знала ее имени) так сгибалась и извивалась, что со стороны и не поймешь, смех ее разобрал или приступ аппендицита приключился. Посреди этого приступа аппендисмеха она, видимо, слегка накренила стул и скатилась с него, а я лишь смотрела на нее и хохотала все громче. Она вылетела за стеклянную дверь и понеслась прямо на моего зятя.

Меня вдруг накрыла усталость после перелета.

Помню это странное ощущение. Женщина летит на Шэя, Шэй готовит барбекю, мясо шипит, огонь, а я сижу и прикидываю: «Ночь, что ли, настала? Который, собственно говоря, час?» – и шоколадный хрустик сохнет на губах. Женщина наклонилась, словно пытаясь ухватить Шэя за лодыжки, но когда она распрямилась, я увидела у нее в руках маленького, но довольно-таки бойкого ребятенка.

– Прочь отсюда, понял? Я кому говорю!

Малыш огляделся, вроде бы ничуть не расстроенный внезапным нападением. Лет трех-четырех с виду. Мать поставила мальчишку на траву и замахнулась на него – то есть это я подумала, что сейчас женщина ударит сына, но она вдруг резко махнула рукой, словно отгоняя осу.

– Сколько раз тебе повторять?

Шэй щелчком открыл банку пива, ребенок радостно удрал, а женщина осталась стоять, проводя непослушной рукой по волосам.

Это во-первых. А было и во-вторых, и в-третьих. Была Фиона – разрумянившиеся щеки, на глазах счастливые слезы: всеобщее оживление, рекой льется вино, радостный смех, она такая прекрасная мать и хозяйка, принимает гостей в прекрасном новом доме.

И был Конор. Моя любовь. Конор, который где-то задерживался.

2002 год, никто уже не курил. Я сидела в одиночестве за кухонным столом и высматривала, с кем бы поболтать. Мужчины в саду казались такими же малоинтересными, как и в тот момент, когда я увидела их впервые: рубашки с короткими рукавами, брюки для выходного дня, все еще смахивающие на слаксы. А я только что вернулась из Австралии, где в обеденный перерыв вдоль набережной Сиднея бегут мужчины – много-много мужчин, крепкие парни, загорелые, подтянутые, такие, что порой, сама не заметив, развернешься и потрусишь вслед за кем-то, и не сразу поймешь, что за ним пошла. Все равно как откусить шоколадный хрустик и, лишь увидев изнанку зефирки, осознать:

– О-о, розовый!

Мне бы сигаретку. Но сестра говорила, что ее дети никогда не видели курящего человека. Меган разрыдалась, когда электрик вздумал закурить при ней в доме. Я стянула сумку со спинки стула и побрела сначала за дверь, потом мимо Шэя, который приветливо помахал мне куском мяса, потом мимо выбеленных дождями трехколесных велосипедов и жизнерадостных обитателей предместья, туда, где трепетала привязанная к опоре любимая рябинка Фионы. С этого места сад поднимался к холмам. Здесь деткам устроили шалаш из коричневого пластика. Немного противно – пластиковый брус такой ненастоящий, будто из шоколада или из прорезинненого дерьма, никак не из дерева. Я пристроилась в его тени и постаралась по возможности соблюсти приличия: прислонилась к ограде, расправила юбку, украдкой нащупала в сумке курево – и так была всем этим занята, что не заметила его, пока не прикурила, а потому первый мой взгляд на Шона (да, это история, которую я рассказываю себе про Шона) совпал с выдохом после первой затяжки, и его тело, его фигура расплылись в желанном дыму «Мальборо лайтс».

Шон.

В тот миг он был самим собой целиком и полностью. Вот-вот повернется, но пока еще сам этого не знает. Он обернется и увидит меня, как я вижу его, и после этого ничего не произойдет – еще много лет. С какой стати что-то должно произойти?

По моим внутренним часам – ночь. Дневное освещение красиво и совершенно неуместно, как будто я повернула у себя в голове земной шар, чтобы попасть в тот сад, в тот ранний вечер, к незнакомцу, который спит теперь рядом со мной.

 

Какая-то женщина подошла к нему, негромко заговорила. Он слушал ее, обернувшись через плечо, а затем глянул на маленькую девочку, жавшуюся в стороне от них обоих.

– Господи, Иви! – Он вздохнул так тяжко, словно не ребенок расстроил его, а что-то иное, какая-то большая была у него печаль.

Женщина попыталась отскрести присохшую к лицу девочки грязь бумажной салфеткой. Салфетка липла к коже и рвалась. Шон несколько секунд смотрел на них, а затем поглядел на меня.

Подобные вещи случаются что ни день. Встречаешься глазами с прохожим, удерживаешь его взгляд на секунду дольше, чем прилично, потом отводишь глаза.

Я только что вернулась с каникул – провела неделю у сестры Конора в Сиднее, мы ездили в чудесное местечко на север, учились там плавать с аквалангом. Заодно мы, сколько помню, учились сексу на трезвую голову. Штука вроде нехитрая, к тому же – приятная, как будто снял с себя защитный слой кожи. Наверное, именно поэтому я храбро удержала взгляд Шона. Я только что побывала на другом краю света и выглядела, по моим собственным понятиям, замечательно. Была влюблена – по-настоящему влюблена, – в скором времени соглашусь выйти замуж за Конора, так что когда незнакомый мужчина посмотрел мне в глаза, я нисколько не смутилась.

Может, и зря.

Что касается Иви, я, хоть убей, не припомню, как выглядела она в тот день. Навскидку ей было года четыре, однако я не могу вернуть в этот возраст ту девочку, с которой знакома теперь. Тогда же я увидела просто малышку с чумазым личиком. Иви – расплывчатое пятно на четкой в целом картине.

Ведь это же удивительно, сколько всего я смогла охватить тем единственным взглядом, а задним числом понимаю, о чем следовало догадаться. Все уже было в той сцене: и легкий укол интереса к Шону, и их возня с дочерью – все это я помню ясно, как и неукротимую любезность его жены и матери Иви. С ней все было понятно, и что бы она потом ни сделала, меня это не застало врасплох и не опровергло первого впечатления. Эйлин никогда не меняла прическу, навсегда сохранила тогдашний свой десятый размер. Я могла бы помахать ей из дня сегодняшнего, через пропасть лет, и оттуда она взглянет на меня точно так же, как тогда. Потому что она тоже разгадала меня с первого взгляда. И под всеми ее улыбками и хорошим воспитанием я сразу почувствовала, как она вдруг напряглась.

По справедливости сказать, Эйлин с тех пор совсем не изменилась. Впрочем, и я, кажется, тоже.

Где-то ближе к дому чересчур громко хохочет Зефирная Тетка. Конор неизвестно куда подевался. Бумажная салфетка модного оттенка лайма рвется в руках Эйлин и льнет к липкому личику Иви. Шон вот-вот поглядит на меня. Вот-вот – но еще не пора. Сначала я сделаю выдох.

 


[1] «Мир в долине» (Peace in the Valley, 1937) – госпел Томаса Дорси, хитом стал в 1951 г. в исполнении Реда Фоли, в 1957 г. был записан Элвисом Пресли. – Зд. и далее прим. переводчика.


© Издательство «Фантом Пресс»
(495)787-34-63
(495)787-36-41
phantom@phantom-press.ru
 
Создание сайта - FastWeb.