Знаменитое румынское кино меня как-то уж очень угнетает своей чернухой постсоветского периода, так что я к нему осторожно. Но «Свистуны» режиссера Порумбуйю оказались совсем другие, они просто нереально прекрасны – от ироничного сюжета-лабиринта до теней Бунюэля, Тарантино, Альмодовара и «Психо». Пожуханный бухарестский коп по имени Кристи (ну да, Агата там сквозит), такой румынский хэмметовский Сэм Спэйд, оказывается в центре погони за двумя матрасами, в которых спрятаны миллионы евро. Его простоватость в духе Хамфри Богарта обманчива, он ведет не то тройную, не то четверную игру, которая достигает кульминации в заброшенном киношном городке из папье-маше. Главная цель у него, разумеется, – спасти из сетей криминала фам фаталь, совершенно невозможную красавицу. На своей первой встрече они вынуждены изображать некую любовную близость, поскольку его квартира утыкана жучками. Формальные поцелуи на камеру заканчиваются неформальным сексом. А дальше перемещения из Бухареста на Канары, обратно в Румынию, чтобы в финале выпрыгнуть в Сингапуре, тамошнем знаменитом саду световых деревьев (живьем ерунда на самом деле полная, как и всякая цветомузыка). На Канарах, собственно, происходит главное – обучение языку свиста. Сама идея общения свистом очень красивая. Есть свист на румынском, есть свист на испанском, есть свист на английском. Отличная сцена перевода румынского свиста на испанский свист, а с испанского на английский свист – для проверки, не потерялся ли смысл. Слова, сами по себе неточные и уродливые, переданные свистом, меняют если не свою суть, то, безусловно, самого свистуна. Даже полные негодяи, когда переходят на свист, словно бы погружаются в некую благость. Сам коп слов в фильме почти не произносит, как и полагается «хамфри богарту». Как я понимаю, свист – это еще и отсылка к тому, что после свержения Чаушеску румынская грамматика была реформирована, что породило языковую неразбериху. Отличное кино, изобретательное, обаятельное, элегантное во всем, включая саундтрек, в котором Игги Поп органично перетекает в Беллини, а Чайковский – в Оффенбаха.
