Марианна Смирнова, «Год литературы». «Красота — это горе»: магический реализм по-индонезийски.
Эка Курниаван написал местами шокирующую, странную книгу. Это магический реализм по-индонезийски, и так об Индонезии еще не писали.
…На обложке романа изображены куклы традиционного театра «ваянг». Сюжеты ваянга взяты преимущественно из индийского эпоса: «Рамаяна» и «Махабхарата» оживают в изящных, как богомолы, деревянных куклах, в представлениях на воде, в теневых фигурах. Этот намек читателю следует воспринимать так: перед нами миф. А мифы не только бессмертны, но и — в необработанном виде уж точно — дадут сто очков вперед любому фильму Квентина Тарантино. Как по красочности, так и по градусу абсурда.
…По признанию самого писателя, на его родине критики поначалу встретили роман… критически во всех смыслах слова. Книгу даже называли провальной, и большой славы автору она не принесла. Есть то, что преподают в школах, и то, что читают запоем, для развлечения и чтобы пощекотать нервы. Куда отнести эту книгу, было неясно. Иными словами, местные литературные нормы роман тоже некоторым образом взламывал.
К теме высоких и низких жанров Курниаван возвращается, отвечая на вопрос о русских авторах, которых он выделил бы для себя из общего ряда. Достоевский работал на контрастах, Гоголь мастерски смешивал высокое с низким — обоих можно читать как всерьез, так и ради развлечения.
Пожалуй, человеку русской культуры не пришло бы в голову объединить Гоголя с Достоевским по этому признаку. Однако из русских классиков Гоголь был первым, кто умел и напугать, и насмешить одновременно. Он знал, что смешное и страшное — не антагонисты. Эка Курниаван тоже это знает. Читая «Красота — это горе», начинаешь яснее ощущать неочевидные связи между смехом и ужасом. А также — куда более очевидные: между эросом и танатосом, сексом и смертью.