Кристин Ханна: «Когда я начала искать забытые истории женщин, я нашла и свою»

Литературная обработка публичной беседы с писательницей в программе City Arts & Lectures. Сан-Франциско, 23 сентября 2026 года. 

Как всё начиналось

Сегодня в зале моя племянница, так радостно, что здесь, в Сан-Франциско, есть кто-то из семьи. Я смотрела на неё и думала: я начала писать моложе, чем она сейчас, наверное, лет в двадцать шесть. Так что оказаться здесь просто невероятно. Ну кто бы мог подумать?

Началось всё очень просто. Я была страстной читательницей, любила читать, была молодой мамой и хотела сидеть дома с ребёнком. И я подумала: попробую-ка я писать, ну что тут сложного?

Мне часто говорят, что над моими книгами плачут, и я каждый раз этому удивляюсь. Не знаю. Но думаю, дело в том, что в начале я трачу много времени, чтобы вы поняли, кто эти люди. Кто-то скажет, что слишком много. Но я хочу, чтобы вы знали, кто такая Фрэнки, чего она хочет, во что верит. И я стараюсь так поступать с как можно большим числом героев.

Я твёрдо верю, что самое прекрасное в книгах и в чтении — возможность открыть дверь в другой мир, прожить чужую жизнь и через историю научиться сочувствию. А мы живём во времена, когда сочувствие особенно нужно. Учиться состраданию через чтение — это то, к чему я стремлюсь постоянно. В «Женщинах» я думала прежде всего о ветеранах Вьетнама, которых так долго забывали, и особенно о женщинах, о медсёстрах. Мне было важно не просто рассказать их историю, а дать им голос. И ещё мне хочется, чтобы в книге чувствовался обжитой, прожитый мир.

«Женщины»: книга, которой пришлось ждать

Вьетнамская война сильно задела меня лично, и потому я с самого начала хотела написать эту книгу. Когда происходит действие романа, мне было десять или одиннадцать. Отец моей лучшей подруги был лётчиком морской авиации, и его сбили. Об этом много говорили. Я носила такой же браслет военнопленного, как в книге: на нём были его имя и дата, когда его сбили. Годами эти слова были при мне, и я постоянно помнила, что он не вернулся домой.

У многих моих друзей отцы тоже служили, и домой они вернулись другими. И я видела, как страна, по крайней мере отчасти, обошлась с ними. Поэтому мне всегда хотелось рассказать эту историю.

Впервые я предложила её редактору в 1997 году. Я только что закончила «Дом у озера Мистик» (On Mystic Lake), мой первый роман в твёрдой обложке, пришла к редактору и сказала: хочу написать большую, масштабную историю любви времён Вьетнама. Моя тогдашняя редактор окончила Беркли как раз в годы этой войны. Она посмотрела на меня и сказала: «Кристин, ты пока недостаточно хороша и недостаточно взрослая. Возвращайся, когда будешь». И заодно добавила, что о Вьетнаме никто читать не хочет и, если я такое напишу, никто не купит.

Я была молода и ей доверяла. Подумала: ну да, значит, ещё не доросла и пока не умею. И просто ждала. Каждые пару лет, между другими книгами и проектами, я спрашивала себя: достаточно ли я взрослая? Достаточно ли хороша? И каждый раз отвечала «нет». Я продолжала писать и писать. А потом наступил момент, когда я решила: так, возраст у меня теперь точно подходящий. А вот хватит ли мастерства, я не была уверена: тема серьёзная, и мне хотелось написать о ней очень хорошо.

Потом появились «Соловей» и «С жизнью наедине», и я стала увереннее писать потерянные истории женщин и исторические романы. А в марте 2020-го, когда мы сидели в Сиэтле на карантине, я смотрела новости. Видела, до чего мы разобщены, как мы злимся, какой вокруг хаос. Видела медицинских работников, медсестёр в первую очередь, которым, как мне казалось, не хватало поддержки. И вдруг меня осенило: это напоминает мне Вьетнам. Это снова то время.

К тому времени я, видимо, дошла до такого возраста и такого места в мире и в себе самой, когда мне стало всё равно, достаточно ли я взрослая, достаточно ли хороша и захочет ли кто-нибудь об этом читать. Я просто подумала: это моя книга, и я её напишу.

Книга за это время изменилась полностью. Я тоже. Одно из лучших свойств возраста, скажем, пятидесяти лет, в том, что ты наконец входишь в себя. В молодости я много времени проводила в сомнениях: в себе, в таланте, во всём. Думаю, женщин отчасти этому и учат. Так что мне пришлось дорасти до уверенности, которая позволила в себя поверить. Ведь писательство — это день за днём, день за днём, день за днём наедине с собой, а потом книга вдруг выходит в мир. И появляется вторая работа: нужно о ней говорить, выстраивать разговор вокруг неё. Этому я, кажется, научилась после «Соловья». И по-моему, когда я дозрела до того, чтобы искать потерянные истории женщин, я нашла и свою собственную.

Кто такая Фрэнки

Вообще я думала, что «Женщины» будут гораздо объёмнее. Я работаю так: год исследований, после чего мне кажется, что история у меня есть. Я рассказываю издателю, какой она будет, и начинаю писать. И обычно очень быстро выясняю, что где-то по дороге серьёзно просчиталась.

Первый черновик «Женщин» начинался, кажется, в 1963 году, когда Фрэнки и Рай были детьми, и шёл до наших дней. В итоге книга получилась гораздо короче, чем я думала. Но предыстория, которой в романе нет, всё равно в нём чувствуется: я знала этих людей, у них было прошлое. Это, по-моему, и есть главное в письме вообще.

В окончательной версии всё начинается с Фрэнки. Когда я взялась за вьетнамскую войну, то рано поняла, что эту эпоху нужно сжать как можно сильнее: она слишком разрослась, в ней слишком много всего происходило. Мне хотелось рассказать историю, которая, надеюсь, говорила бы за многих женщин и многих ветеранов, но глазами одной женщины.

Мне было очень важно, чтобы Фрэнки была человеком нравственным. На войну она шла с лучшими намерениями, с этим своим ярким, блестящим патриотизмом и оптимизмом. И в её судьбе, как я задумала, её разрушает не сама война. Фрэнки выбивает из колеи и бросает на самое дно, заставляя искать, кем ей быть дальше, то, что она нарушает собственный моральный кодекс. Когда она принимает решение, которое сама считает неверным, она теряется.

Отсюда, по-моему, важная мысль и для литературы, и для жизни: нужно позволять людям сходить с рельсов и потом собирать себя заново. Ты продолжаешь верить, продолжаешь надеяться, продолжаешь пытаться стать лучшей версией себя. Это определённо путь Фрэнки.

Герои, которых пишешь, как дети. Ты их любишь, отдаёшь им всё, что можешь, и отправляешь в путь. А они делают выбор, который тебе не нравится. Ты стараешься не вмешиваться, но, конечно, вмешиваешься. А они не слушают. Такой вот круговорот жизни. Мы становимся теми, кем хотим быть, через трудности и выбор. Поэтому мне пришлось позволить бедной Фрэнки спотыкаться, падать и делать свой выбор, чтобы она в конце концов стала женщиной, в которую вы все влюбитесь так же, как я.

Выбор, а это ещё один способ сказать «конфликт и последствия», двигает роман вперёд. Персонажи должны постоянно делать выбор, который загоняет их во всё более трудное положение или всё дальше уводит от того, чего они хотят от жизни. Но дело не только в этом. И в литературе, и в жизни выбор раскрывает характер: любой выбор задевает мораль, веру, то, чего человек хочет и чего, по его мнению, ему не получить. Все наши человеческие желания проявляются в выборе, который мы делаем снова и снова. И меня завораживают люди, которые делают неверный выбор по верной причине, а потом вынуждены перестраивать жизнь под него.

Меня спрашивали, не было ли версии, где брат Фрэнки, Финн, возвращается. Нет, у него с самого начала всё было плохо. Мне и хотелось бы, и в каких-то вариантах воспоминаний о нём было больше. Но для этой истории и для меня как рассказчика важно другое: он стал катализатором, именно он заставил её изменить жизнь, он её и подтолкнул. Хотя, конечно, было бы приятно, если бы он вернулся.

Подруги, которые спасают

Да, Фрэнки влюбляется, что-то у неё получается, что-то нет. Но бьющееся сердце этого романа — Фрэнки и её подруги, потому что именно они в конце концов её спасают, так же как она спасает себя сама. Каждому нужно спасать себя самому, это правда. Но подруги, по-моему, то, что удерживает нас на ногах всю жизнь. Для Фрэнки это было важно: эти отношения стали её краеугольным камнем. И чем старше я становлюсь, тем это важнее, честное слово. Я всё время твержу, что старею. Надо с этим кончать.

Мои книги о сильных женщинах, потому что женщинам приходится быть сильными. Так много нашей истории потеряно, отодвинуто на обочину или забыто, а в колледжах этому и не учат. Мне кажется очень важным напоминать не только миру, но и друг другу, нашим дочерям и внучкам, о силе сестринства: о том, чтобы держаться вместе, подниматься вместе и учиться по праву занимать своё место в мире.

Легко сказать: «Соловей» о сильных женщинах, потому что там война. «Женщины» тоже о войне. «Четыре ветра» о Великой депрессии. Но правда в том, что жёны, матери, сёстры, работающие женщины и матери, сидящие дома, все мы обычные женщины в необычных обстоятельствах и учимся постоять за себя и друг за друга. Об этом я и пишу снова и снова.

Как воскресить утраченное прошлое

Много лет я писала о современных женщинах, моих ровесницах, ровно моего возраста, потому что мне всегда было легко сосчитать, сколько им лет, и не запутаться. Это были матери, которые сидят дома, женщины, которые пытаются совмещать работу и семью, стареющие родители, дети, которые вырастают и уезжают из дома, всё то обыкновенное, с чем мы сталкиваемся.

Всё изменилось, когда я писала «Зимний сад», одну из моих любимых книг, действие которой происходит во время Второй мировой войны в России. Я хорошо помню, как работала над ней и наткнулась на историю женщины по имени Андре де Йонг: девятнадцатилетней бельгийки, которая вместе с отцом создала один из первых маршрутов спасения сбитых лётчиков из оккупированной нацистами Франции. Это очень похоже на историю Изабель в «Соловье».

Я помню, как сильно злилась, что не знала этой истории. Девятнадцатилетняя отважная девушка спасает людей, переходит Пиренеи в своих лёгких сандалиях и в итоге попадает в концлагерь. Я не могла поверить, что я, человек начитанный, ничего об этом не знала, не знала, что женщины делали такое и меняли ход событий. Это стало началом нового этапа в моей работе: я начала писать истории, которые, как мне казалось, должны знать все. Я долго ждала, что их напишет кто-нибудь другой, но никто так и не написал, и я взялась сама. Я всегда писала то, что хотела бы прочесть сама.

Главная ценность исследования для меня всегда в мемуарах, в рассказах тех, кто всё это пережил. С «Соловьём» было очень трудно найти достаточно свидетельств от первого лица, чтобы собрать всё нужное, но я продолжала искать. Меня интересуют именно такие подробности. Например, читая для «Зимнего сада» о блокаде Ленинграда, я узнала, что женщины варили ремни, чтобы накормить детей. Такое застревает в голове. Как и переход через Пиренеи по снегу в эспадрильях. Я ищу такие детали, которые по-настоящему погружают в тот мир и заставляют спросить себя: каково это было бы и что бы я делала на их месте?

«Четыре ветра» — книга о Великой депрессии и истории Калифорнии, о переселенцах, которые ехали в Южную и Центральную Калифорнию. Исследований там было поразительно много: сначала мне нужно было понять, какую историю я расскажу. Я знала только, что хочу писать о Великой депрессии. Поэтому я изучала, что происходило штат за штатом, год за годом, и что мне откликается. Откликалось, конечно, и то, что это была экологическая катастрофа. А потом я читала, читала, читала: газетные отчёты, рассказы выживших. Есть замечательные фотографии Доротеи Ланж, которые так прекрасно передают эпоху.

Мы знаем «Гроздья гнева», знаем часть этой истории. Но мы не знали достаточно о том, что делали обычные женщины. Вот это я и искала. Как сохранить детям жизнь в такое время?

Исследование и свидетели

Исследование — процесс долгий и довольно запутанный. Сначала нужно придумать идею. Потом провести достаточно исследований, чтобы понять, держится ли идея, готова ли я потратить на неё три года. Мне должно быть очень интересно, настолько, чтобы захотеть прочитать о ней сотни книг.

Дальше я сужаю круг. Что хочу писать о Вьетнаме, я знала давно, но что книга будет о медсёстрах, поняла только во время пандемии. Это сфокусировало поиск. И всё равно мне нужно было знать, что происходило политически и социологически, в моде, в музыке, в тех переменах, которые шли. Так что всё начинается с очень широкого исследования, потом сужается до мемуаров, а они самая важная часть.

С «Женщинами» я закончила, наверное, первый черновик на втором году этого процесса и поняла, что мне абсолютно необходимо, чтобы книгу прочёл ветеран Вьетнама. Это было сложно и трудно, и я знала, что среди читателей будут те, кто сам через это прошёл. Мне было очень важно почтить их службу и быть честной.

Я стала искать женщину, которая прочитала бы рукопись и дала мне отзыв. К счастью, сегодня в интернете можно выследить кого угодно. Вот я и выследила. Я прочла много воспоминаний медсестёр, и одна из них, Дайан Карлсон Эванс, написала книгу «Healing Wounds» («Исцеляя раны») о своей службе во Вьетнаме. Я ей написала, и мне повезло: она читала «Соловья», так что не приняла меня за сумасшедшую. Хотя, может, и приняла, но всё равно согласилась помочь.

Она, по-моему, изменила и книгу, и меня так, что это трудно даже осознать. Она попросила прочесть рукопись многих своих друзей, вертолётчиков, операционных медсестёр. Они захотели поделиться со мной воспоминаниями, и книга продолжала меняться. Так оно и бывает: всё идёт и идёт, пока мне не назовут срок и я не должна сдать рукопись. Я сдаю, а потом, когда читаю отрывок вслух перед публикой, раздражаюсь: зачем я оставила это предложение?

Дайан — основательница Мемориала женщин Вьетнама. Мы с ней много говорили о памяти, о важности публичного «спасибо», о том, чтобы вспомнить службу ветеранов, которых слишком долго не замечали. В самой книге такой сцены нет, но в конце я поместила фотографию мемориала, чтобы все мы знали: эта благодарность женщин всё-таки нашла. Пусть поздно, но нашла. И ещё я лично считаю, что хотя отец Фрэнки так и не поблагодарил её за службу, то принятие, которого она ждала всю жизнь, она находит в конце книги.

В зале были и ветераны. Один из них рассказал, что прошлым летом читал «Женщин» в самолёте, когда летел во Вьетнам; было темно, он сидел один в салоне, и это его очень тронуло. Он прочёл и «Домашний фронт» и сказал, что изображение военной жизни и терминология там очень точные. Другой рассказал о жене, военной медсестре, которая служила в Третьем полевом госпитале: вернувшись домой, она почти не говорила об этом, а после моей книги он понял, что я точно передала её опыт, которым ей было так трудно с ним делиться. Я смогла только сказать «спасибо», а потом спросила, нет ли в зале ещё ветеранов.

Мама, которая увидела во мне писательницу

Прежде чем стать романисткой, я была юристом. Среди юристов, кстати, много писателей, и причина проста: это отличная школа. Нужно много читать, много исследовать, хорошо писать и, что важнее всего, убеждать словом, что с тобой надо согласиться, о чём бы ни шла речь. Но мой поворот от юриста к писательнице, если оглянуться, не был связан ни с этой школой, ни, пожалуй, почти ни с чем другим. Если коротко: на третьем курсе юридического факультета моя мама умирала от рака груди.

Мы обе были очень молоды: ей, кажется, было сорок семь, мне двадцать пять. Было много такого, о чём мы обе не хотели говорить, а я была слишком молода, чтобы понимать, как важна эта минута.

Помню, как пришла к ней в больничную палату и жаловалась на курс корпоративного налогового права. Мама сказала: «Не переживай, ты всё равно станешь писательницей». Я была потрясена, потому что никогда ничего не писала. На первом курсе в Вашингтонском университете я записалась на курс творческого письма, пришла, мне сказали, что свои работы придётся читать вслух, и я вышла. На этом всё. Я решила, что перед людьми выступать не буду.

А мама говорит: «Знаешь что? Давай напишем книгу вместе». Как водится у матери и дочери, мы тут же начали спорить, какую. Она хотела исторический любовный роман, я ужасы. Я могла бы написать «Сумерки» лет на десять раньше. Но в итоге мама сказала: «Я больна, мне и выбирать. Пишем исторический любовный роман». Так всё и началось.

Каждый день после занятий я шла в библиотеку, собирала материал и приносила маме. Мы чудесно проводили время, придумывая эту книгу вместе. А когда мамы не стало, я сложила всё в коробку, убрала в шкаф и больше не хотела быть писательницей.

К тому времени я уже читала исторические любовные романы. Ходила с ними в юридическую контору и прятала их. Для тех, кто достаточно стар: это были годы Фабио, на обложке мужчина с грудью больше, чем у любой женщины. Но я обожала эти книги. Они наполняли меня надеждой, оптимизмом, любовью и всем, что мне было нужно, потому что время было очень трудное.

Спустя несколько лет я забеременела сыном. Беременность была тяжёлой: схватки начались на четырнадцатой неделе, и весь остаток срока я провела в постели. Это был 1987 год. Все подруги были на работе, по телевизору три канала: то игровое шоу, то мыльная опера, где героиня, как назло, тоже лежала на сохранении. Это было ужасно. Просто ужасно.

Однажды муж вошёл и сказал: «А что с той книгой, которую вы с Шэрон собирались написать?» (Так звали мою маму.) Это и стало толчком. Я подумала: ладно, напишу роман. У меня есть месяцев шесть. Это будет отлично, это станет моей новой работой, мне не придётся быть юристом, я смогу сидеть дома с ребёнком, как и хотела. Я уже прикидывала в голове, как буду совмещать книжные туры и молодое материнство и как всё это получится. И конечно, выяснилось, что таланта у меня нет и никому моя книга не нужна. Но я уже была на крючке. Я просто влюбилась.

Мама знала меня лучше, чем я сама. Мне кажется, она увидела во мне способность, о которой я даже не мечтала. Сама я до этого никогда бы не додумалась: не скажи она мне, я бы решила, что для романов нужна какая-то магия или особая подготовка, что нельзя просто сесть и решить, что будешь писать. Она дала мне уверенность. И думаю, это была ещё и её собственная мечта: проживи она дольше, тоже бы попробовала. Она сидит сейчас где-то с мартини и очень счастлива.

И ещё: мы все носим в себе истории, и сам акт записи, будь то вымысел, документальная проза, семейная история или история твоей мамы, освобождает. Поэтому я советую: если чувствуешь, что в тебе есть история, запиши её и начни. Посмотри, куда она тебя приведёт.

Первая неудача и долгий путь к читателю

Первая книга, та, что мы придумали с мамой, была по-настоящему ужасна. Я работала над ней пару лет, а потом её переросла: поняла, что стала лучше. Это было постоянное учение, работа, чтение, поездки на конференции, попытки, чтобы мои тексты хоть кто-нибудь прочёл, и попытки стать достаточно хорошей, чтобы мне вообще было не стыдно просить людей их прочесть.

Главный момент настал, когда я закончила эту первую книгу и отправила её бедному литературному агенту, которого выбрала. Она ответила: «Если честно, талант у вас, возможно, есть, но я не могу этого понять». И тогда я поняла: это не юридический факультет и не колледж, это нечто другое. Мне придётся на что-то решиться и всем сказать, что я этим занимаюсь. А может, у меня никогда не получится.

Но так вышло, что чем больше я этим занималась, тем больше любила. И решила, что готова рискнуть. Это требует настоящего, ежедневного прыжка веры. Но зато это лучшая работа на свете.

«Домашний фронт» и моя работа

«Домашний фронт» — книга о современной военной службе. Я писала её лет десять назад, точно уже не помню когда. Я опять смотрела новости, откуда, очевидно, и берётся много моих идей. Говорили об отправке военных. Я живу в штате Вашингтон, у нас проводят церемонии проводов. И я просто подумала: а что, если уезжает не отец, а мать?

Мы с мужем поехали на объединённую базу Льюис-Маккорд, я собирала материал. Мне казалось, что я уже много сделала. А потом я села напротив женщины-пилота Black Hawk. Она была примерно моего возраста или чуть моложе и просто начала говорить, сыпля аббревиатурами. Я не понимала ни слова. Спросить я боялась, чтобы не выглядеть глупо. Но она была потрясающая. В ней были и обычная храбрость, и необыкновенная: мать, которая уходит служить, а дома остаются подростки. Это так тронуло меня, что я снова захотела вынести такую историю на свет.

Говорят, что я возвращаю этих женщин к жизни и позволяю почувствовать, каково там было. Что ж, по-моему, это и есть моя работа. Я к этому и стремлюсь.

О читателях, книжных клубах и о том, что читаю я

Одна читательница рассказала, что их книжный клуб целый год жил без названия, пока они не прочли «Соловья». Теперь клуб называется «Соловьи». Что я могла ответить? Только спасибо.

Рост числа книжных клубов, по-моему, сильно изменил мир к лучшему: женщины связаны любовью к книгам, говорят о них, делятся ими. Слышала, что они делают это и в соцсетях, не знаю. Но быть частью этого очень весело. Книги я нахожу так же, как и вы: мне советуют подруги.

У меня стопка непрочитанного, наверное, не меньше, чем у любого из вас. Я копила её, потому что у меня выходит новая книга, и мы наконец доделываем последние штрихи. Так что стопка огромная, и я с нетерпением жду, когда до неё доберусь. Есть и любимые авторы. Я всё ещё читаю Стивена Кинга, всё ещё читаю ужасы, немного фэнтези. Наверное, поэтому в моих книгах такой плотный мир: я очень серьёзно отношусь к созданию мира. Как и все, сейчас я читаю «The Calamity Club» Кэтрин Стокетт, а только что дочитала «Корреспондента» Вирджинии Эванс, он мне тоже очень понравился. Здорово, что сейчас доступно столько замечательных эмоциональных, интеллектуальных, духовных историй.

Не в каждую эпоху, о которых я пишу, мне хотелось бы попасть. Точно не на Аляску семидесятых. Не в оккупированную Францию. Не в Великую депрессию. Ну, в эпоху «Женщин» я, получается, жила. Но мне нужен горячий душ и горячая ванна, нужны современные вещи. Я многое ценю. Хотя забавно, без чего оказывается можно жить. Привыкаешь обходиться.

Дисциплина, новые книги и экранизация «Соловья»

Юрист во мне, похоже, всё ещё сидит. Я очень дисциплинированный писатель. Когда пишу, работаю обычно семь-восемь часов в день, шесть дней в неделю. Я это люблю. Я бы предпочла это почти всему остальному, особенно когда история уже тебя захватила.

Люди всё время спрашивают, есть ли у меня муза, как я начинаю. Мне не нужны свечи, не нужны пушистые пледы. Моя муза, наверное, сама работа. Чем больше пишешь, тем лучше получается, тем охотнее приходит история, тем легче становится. Не то чтобы это когда-нибудь бывало легко, но мне правда нравится. А потом я беру отпуск на несколько месяцев.

Сейчас у меня много всего впереди. «Соловей» выходит на экраны 19 марта 2027 года. Эль и Дакота Фаннинг впервые играют сестёр, и сами они сёстры. Состав актёров замечательный. Мы с мужем пару месяцев назад были в Будапеште и смотрели на съёмки. Это заняло очень много времени. В марте 2020-го до начала съёмок оставалась неделя, и всё закрылось. А потом, когда все были готовы снова запускаться, в Голливуде кто-то объявил забастовку, то ли актёры, то ли сценаристы. Это ещё один год. Эль и Дакота всё это время так поддерживали проект и так долго были ему преданы. Я в восторге.

А 4 мая 2027 года выходит моя новая книга. Называется она «Огонь» (The Fire), это современный роман, впервые за, наверное, лет пятнадцать не историческая проза. Она о женской дружбе и найденной семье и о том, как важно женщинам объединяться, держаться вместе, находить свой голос и учиться им пользоваться.

Меня спросили, не вернусь ли я к ужасам. Я думаю об этом постоянно. Правда. Не знаю. Кто-нибудь хочет от меня роман ужасов? Да? Ну ладно. А фэнтези?

А потом я надолго уйду в подполье и постараюсь найти где-нибудь пляж, на котором написано моё имя.